Прощай, СПИД! (продолжение)

Прощай, СПИД! (продолжение) 21.05.2010

Прощай, СПИД! (продолжение)

Глава 3. Преисподняя: Вредоносные побочные эффекты предписанной терапии вт, 2009-08-25 00:14 - admin Возвращаемся в 1995-й год. Я начала принимать АЗТ, как мне было предписано. Тогда это было единственное лекарство против СПИДа, которое можно было достать в Греции. Но потом мне в голову пришла другая мысль. Я чувствовала, что у меня все еще есть время поменять курс лечения, потому что я опять чувствовала себя хорошо. В Интернете я нашла информацию, что моей единственной альтернативой было здоровая диета из корнеплодов и экстрактов растений, которую можно было получить в интернате для СПИД-пациентов на одном из островов Испании. Желая на время исчезнуть, я нашла эту идею заманчивой. После того как мы обсудили эту возможность с Анной Влавиану, коллегой-журналисткой, она выхлопотала для меня 1000000 драхм (около 3000 евро) финансовой помощи для покрытия расходов на поездку у Ставроса Психариса, выпускающего менеджера нашей газеты. Но когда я рассказала о своем решении доктору Кордоси, он ответил: «Без лечения вы сможете прожить дней десять». Потрясенная, я поблагодарила его за спасение от шарлатанов, и продолжила принимать АЗТ. Казалось, что это щадящее лекарство, до сих пор я не испытывала никаких побочных эффектов. Мне выдавали эти таблетки в стандартной бутылочке с этикеткой «Ретровир» (коммерческое название препарата АЗТ), на которой не было никаких предупреждений. «Вскоре ученые откроют чудодейственное лекарство, и все это закончится до того, как кто-нибудь об этом узнает, - думала я, - все изменится еще до конца лета». Я все никак не могла смириться с той болью, которую диагноз СПИД причинит моей семье. Я ни о чем не рассказывала даже моему брату. После повторных запросов мой дорогой доктор согласился провести новое обследование в лондонской больнице. Мой друг-журналист Космас Видос предложил сопровождать меня, и в ноябре 1995-го мы выехали в госпиталь Святого Георга. Результаты моих анализов опять были позитивные, а диагноз не изменился. «В лучшем случае Вам осталось года четыре». Итак, благодаря АЗТ, получена отсрочка, думала я. Но кто знает, что еще найдут ученые за это время! И еше нашла в себе силы пройтись по магазинам Лондона. Мне был выдан смертный приговор, но я все еще чувствовала себя отлично. Было ясно, что я потеряла контроль над своей жизнью, и единственное, о чем я должна была думать, так это о том, как избежать внимания окружающих, как обманывать свою семью, как долго мне удастся это делать, и как мне вернуться из Лондона, будто это была развлекательная поездка. Но почему же нет никаких других симптомов, кроме этой пневмонии? Теперь я спрашивала себя, как же могла случиться такая катастрофа, а я все еще жива? И я с удивлением смотрела на все это, как будто со стороны. Беда не заставила себя долго ждать. СПИД или АЗТ (я слышала ужасные вещи и о том, и о другом) очень скоро показали свои настоящие лица. К Рождеству мое состояние серьезно ухудшилось. У меня была температура под 40 градусов, и я вынуждена была рассказать брату всю правду. Он пришел в ужас. Крепко обнял меня, бормоча: «Да что же ты такое говоришь?» Он просто не мог поверить в то, что я только что сказала. Я почти не слышала его голоса, но времени терять было нельзя, он позвонил в «скорую», и нас доставили в больницу. Я проснулась на следующее утро и увидела, что передо мной сидит мама, с нежностью глядя мне в глаза. «Это не твоя вина», - сказала она с любовью. «Тебе просто один раз в жизни не повезло. Мы с этим справимся». «Что она говорит», - думала я в отчаянии. Матери - это что-то невероятное! Но в один прекрасный день меня выписали из больницы - были срочно нужны свободные палаты, и места давали только больным, требующим неотложной помощи. Но вскоре я мне пришлось опять вернуться туда из-за серьезной анемии. Один из известных побочных эффектов АЗТ, как я узнала позже. Начались мучительные переливания крови, нужен был постоянный запас, и каждый раз мне приходилось бесконечно ждать, пока искали кровь моей группы. Я была то в сознании, то в беспамятстве, и не помнила, сколько времени оставалась в таком состоянии, и сколько мне было сделано переливаний. Когда все это закончилось, меня выписали из больницы и отвезли домой, чтобы там продолжить лечение. Вскоре мое нервное расстройство стало настолько серьезным, что зуд и покалывание не позволяли мне отдохнуть ни днем, ни ночью. Мне приходилось держать ведерко с холодной водой возле кровати, чтобы увлажнять ноги, горевшие как в огне. Это тоже был побочный эффект, известный как периферическая нейропатия. Это был самый худший симптом из всех, которые мне довелось испытать. Во время этого периода я помню также сильнейший кандидозный стоматит. Язык болел так сильно, что я не могла прикоснуться им к зубам. Я не могла ни есть, ни пить, ни говорить. Облегчение приносил только сироп «Ксилокаин», вызывавший онемение во рту. «Принимайте «Ксилокаин» в умеренных дозах», - сказал мне дантист. «Это моя последняя радость», - быстро написала я в блокноте, который носила в кармане на случай, если придется общаться. Это был самый тяжелый стоматит, каким я когда-либо болела. И все эти симптомы обрушились на меня как ураган. Не было времени даже чтобы поплакать. Когда одеревенение во рту наконец-то прошло, я все еще не могла есть из-за анемии и низкого уровня кровяных телец. Моя мама пыталась увеличить его, загружая в блендер все подряд: фрукты, овощи, и даже мясо. Но я все равно не могла прикоснуться к пище. Наконец мне дали лекарство от другой болезни, которое в качестве побочного эффекта увеличило мой аппетит. Это сработало, и через месяц у меня на талии появился жир. Радость моей мамы была неописуемой. Она увидела, что наши усилия могут приносить результаты. Мне же эти усилия казались бессмысленными, но я об этом не говорила. Количество кровяных телец оставалось низким, как и мой запас жизненных сил. «Ты всегда должна была бы быть такой, чуточку полноватой», - говорила мама, чтобы сказать хоть что-то. Вскоре после этого, в сентябре 1996-го, у меня в глазах обнаружили цитомегаловирус, который мог вызвать слепоту, и засыпали новым потоком еще непроверенных таблеток. В день нужно было глотать по двенадцать штук, но они хотя бы на время заменили уколы, как курс лечения в этом состоянии. Теперь, плюс ко всему, я начала размышлять о слепоте. Я должна была подготовиться к ее возможному наступлению, потому что уверенности в лечении не было. Нам оставалось только ждать и надеяться. И мне опять повезло оказаться среди счастливчиков, для которых только что изобрели этот новый метод лечения. «Это новейшее открытие», - подобные слова я обычно слышала каждый раз, когда начиналось новое лечение. Наверное, я была первым подопытным кроликом, а в конце фактически осталась единственной, кому удалось выжить. Мне, в самом деле, очень повезло, ведь меня спасли буквально в последний момент. Многие из моих соседей по палате и по больнице умерли тем же летом. Я была единственной остававшейся в живых к сентябрю 1996-го, когда на рынке появился ингибитор протеазы. Итак, двенадцать таблеток от цитомегаловируса сочетались с моим прежним медицинским коктейлем из «Норвира», 3ТС и «Хивида». Ежедневно я принимала 23 таблетки, и эта мощная комбинация вновь поставила меня на ноги (хотя, возможно, все, что для этого было нужно, так это прекращение приема АЗТ). Мне даже удалось крестить первенца Вили. Она настаивала, и мне пришлось согласиться стать крестной матерью. Была Пасха 1997-го, и, как ни странно, в тот день я чувствовала себя великолепно. Лечение цитомегаловируса было прекращено через два года. Мне удалось избежать слепоты. Теперь я должна была раз в неделю посещать больницу для внутривенного введения специального препарата, который нейтрализовывал некоторые опасные побочные эффекты лечения. Мама обычно ходила вместе со мной, сопровождая меня по коридорам и в регистратуру. «Вообще-то это я должна бы поддерживать тебя, мама, а не наоборот», - каждый раз говорила я, опираясь на нее. «Ничего, милая, это только временно», - отвечала она, когда мы садились в машину. Она оставляла меня ожидать на скамейке перед больницей, а сама отправлялась искать парковку на какой-нибудь улице в окрестностях Гуди. Потом я видела, как она спешит ко мне, чтобы отвести меня на это ненавистное внутривенное вливание. Но каждый раз, когда я видела, как она приближается, мне становилось немного спокойнее. Мне никто не был нужен, кроме мой мамы. С ней я чувствовала себя защищенной ото всех бед, она была моим щитом. Мы вместе заходили в палаты для амбулаторных больных и дожидались медсестер. Иногда я просыпалась в 7 утра, чтобы поскорее отделаться от этого. Но медсестры всегда начинали свой обход с противоположного конца коридора даже тогда, когда видели, что мы ждем всего одно внутривенное вливание. Процедурный кабинет для пациентов с ВИЧ был расположен в одном крыле с гинекологией и оториноларингологией - так, чтобы не привлекать внимания и не травмировать других пациентов. Естественно, медсестры узнавали нас издалека всякий раз, когда мы приходили. Я хотела, чтобы было известно, что я не лечусь в стационаре. «Почему меня принимают только в последнюю очередь?» - сорвалась однажды я на медсестру, когда та подошла только через час ожидания. «А вы считаете, что больница работает только для вас? У нас здесь много дел.» - ответила она. «Я одна из тех, для кого она работает», - сказала я тем же тоном, и мне удалось разозлить медсестру как раз во время поиска вены. Вообще, поиск моих вен был одной из самых сложных задач для больничного персонала. Вены на обеих руках у меня были либо порваны, либо заблокированы. Одна медсестра терпела неудачу, другая пыталась сделать, и у нее тоже не получалось. Я молча сидела, в то время как мама металась в поисках доброй и терпеливой медсестры, которая бы успешно могла справиться с этой задачей. Каждый раз было неизвестно, сколько на это уйдет времени, но дело должно было быть доведено до конца. Потом начиналась пытка. При внутривенном вливании мой желудок болел в течение всех 3-4 часов, пока лекарство капля за каплей поступало из бутылочки, висящей у меня над головой. «Нужно уменьшить скорость вливания, чтобы не раздражать желудок», - говорила мне каждая медсестра, которая заходила в кабинет. Но если замедлить, то вливание займет десять часов. Я попыталась проверить, насколько я смогу управлять потоком, и взяла контроль в свои руки. Мама всегда была рядом, чтобы поддержать меня. «Потерпи, посмотри, как нам тут хорошо вдвоем. Все ушли. Зачем так торопиться домой? Что ты там собираешься делать?» Я не отвечала, погрузившись в собственные мысли. «Какая же у меня замечательная мама. А я так огорчила ее. Я - идиотка, глупая, никчемная, смехотворная». «Вы приходили уже 165 раз», - сказала мне секретарша в регистратуре. Я молилась, чтобы настал тот день, когда я больше не увижу ее. Но на следующем этапе изменение состояло только в том, что внутривенные вливания стали делать не раз в неделю, а раз в две недели. Я даже не могу вспомнить, когда прекратились эти визиты. Наверно тогда, когда я изменила лечение. Почувствовав себя нормальным человеком, я опять пошла работать в газету. Никос Бакунакис, который, пока у меня были серьезные побочные эффекты и почти не было надежды, вел книжный раздел, похоже, все еще рассчитывал на меня. Меня это ободрило, и я хотела доказать, что он прав. Я не слишком задерживалась на работе, но задания всегда были выполнены. Он радушно принимал все мои советы на счет статей, поэтому я могла удалиться с победной улыбкой и продолжать работать над ними дома. Никто не спрашивал, где я находила новые идеи, ведь я была постоянно прикована к постели. Все просто были рады меня видеть. Благодаря моему хорошему другу Костасу Вукелатосу, издателю журнала «Ичнеутис» и основателю книжной статистики в Греции, я ни дня не оставалась без продолжительного, очаровательного, информативного разговора с ним по телефону. «Не сдавайся», - говорил он мне, если я отчаивалась и проявляла слабость. «У меня для тебя есть хорошая тема. Тебе понравится». Когда я не могла выходить, он присылал мне необходимый материал по почте. Все остальное время занимал прием таблеток по часам. «Норвир» приходилось хранить в холодильнике, а в морозилке постоянно стоял охладитель на случай, если мне нужно будет взять таблетки с собой, когда я выхожу. Я украдкой, как воришка, пробиралась к холодильнику, чтобы проглатывать по три огромные таблетки «Норвира» три раза в день, а мама приносила мне остальные, не забывая и об антибиотиках. По крайней мере, отец не спрашивал об этих бутылочках в холодильнике. Но «атипичные» инфекции «спровоцированные вирусом» не давали мне покоя. Каждый раз прописывались все новые антибиотики вместе с лекарствами от СПИДа, вызывавшие все более тяжелый кандидозный стоматит в качестве побочного эффекта. И как я ни береглась, мое состояние постоянно было критическим. Липодистрофия, побочный эффект лечения СПИДа, продолжала искажать мою внешность. Выше талии я полнела, а ноги и ягодицы худели. Зная, что у меня нет выбора, я старалась не обращать на это внимания. В конце концов, я все равно скоро умру. Я была приобщена к религии СПИДа с 1996-го, когда лечение потребовало ежедневного приема 23 таблеток. Со временем произошла метаморфоза. Нужно было становиться либо монахом, либо отшельником. Люди начинали распевать «Славьте Господа». Я была свидетелем, как в эпоху СПИДа это делали даже здоровые люди. Сейчас вспоминают слова Дидо Сотириу9: «Страх могущественнее смерти. Можно не бояться смерти, но бояться страха. Сегодня всем правит страх. Он подчинил себе человечество. Начинаясь на поверхности, он проникает в самое сердце». Я существовала только, чтобы есть, принимать таблетки и превращаться в монстра. Это была не та жизнь, о которой я мечтала, и я не могла найти причину, по которой нужно пытаться сохранять ее. Если бы у меня было право выбирать, я бы предпочла умереть на следующий же день. Но мама настаивала, что все измениться, потому что наука сегодня творит чудеса. «Они найдут исцеление, это всего лишь дело времени». Наша семья была на краю, но мы были едины. Мы тщательно смотрели друг за другом, как будто боясь потеряться. «Это все моя вина», - повторяла я сама себе. «Такая идиотка, глупая, никчемная и смехотворная. Наша семья была самой лучшей, а теперь она разваливается. По крайней мере, нужно попытаться не умереть, иначе им тоже конец». Постепенно это стало моей навязчивой идеей - не умирать. Похоже, мои близкие были рады видеть меня рядом даже в качестве зомби. Мои визиты в больницу и в газету были последними следами социальной жизни, которая у меня осталась. Годы приема «Норвира», я не помню, сколько их было, два или три, закончились в 1999 вторым приступом острой кишечной инфекции. И каждый раз, когда меня госпитализировали, мама не оставляла меня ни на минуту. Мой брат Стасис навещал меня, он часами оставался со мной, и мы смеялись над всякими глупостями, которые он рассказывал. Ничто не могло изменить наших старых привычек. Брат уходил, и мы в молчании наслаждались спокойствием. В конце концов, это было чудо, что мы все еще вместе. Отец не мог приходить в больницу и получал новости от меня по телефону. Когда я вновь вернулась домой, мы узнали, что теперь «Норвир» доступен в форме сиропа для более удобного потребления. Но это оказалось неприемлемым. Я попробовала эту жидкость, по вкусу напоминавшую бензин, но не смогла выпить ни капли. Я сказала об этом врачу, но он ответил, что теперь либо сироп, либо уколы. Таблеток больше не было! Мама тоже попробовала сироп, чтобы помочь мне сделать выбор. Мы понимали, что все это для моего же блага, но для меня оказалось невозможным проглотить эту жидкость и во второй раз, а уколы были просто вне обсуждения. Это был мой первый революционный шаг. Я слышала о существовании лучшего комплекса из «Криксивана» (еще одного члена семейства ингибиторов протеазы) в качестве главного компонента и двух других таблеток, названия которых я уже не помню, помню только, что они не требовали охлаждения. Такие изменения были для меня удобны. «И почему я с самого начала не принимала «Криксиван»? Тогда бы я избежала липодистрофии, вызванной «Норвиром»!» - думала я тогда, стараясь найти способ принимать более действенное участие в решениях, которые принимались за меня. Я медленно восстанавливала фигуру, и, когда внешность стала более приемлемой, начала посещать афинский центр красоты и здоровья. Я стала уверенней и на следующий год даже завела новый роман. Это был важный тест для меня, потому что за годы «Норвира» я почти забыла о своей женственности. Я не чувствовала себя ни женщиной, ни мужчиной, а чем-то нейтральным, безразличным и бездушным. Звучит невероятно, но в начале 2000-го года я даже переехала жить к своему новому бой-френду. Он был невероятно легок в общении, отважен, силен, здоров и ничего не боялся. К тому же он был на четыре года моложе меня. Он знал мою историю, и то восхищался мной, то жалел меня. Мама смотрела на эту новую ситуацию с явным удовлетворением. Это было признаком моего выздоровления. Врачи, похоже, тоже были довольны результатами своих трудов. Я жила с Марио Циргиотисом один год, в течение которого у меня начали выпадать волосы. Мы находили их во всех углах дома, но, к счастью, я не облысела. Однажды в 2001-м я проснулась утром, было Рождество. Я что-то несвязно бормотала, в ярости швыряя и разбрасывая свои одеяла и одежду. Никто не был готов к такому, и Марио вызвал «скорую». Через два дня я очнулась в палате интенсивной терапии стационарной общей больницы. Это был первый приступ менингита, который приписали вирусу, связанному с «ВИЧ»-инфекцией. Несмотря на свои шумные и яркие проявления, менингит прошел относительно быстро, где-то через месяц. Но мое состояние оставалось неустойчивым, и я почувствовала необходимость вернуться домой. На самом деле весь переезд устроила мама, потому что мое здоровье было очень нестабильно. Мы вступили в новый период неврологических проблем, вызванных использованием «Криксивана». Вскоре оказалось, что я не в состоянии говорить членораздельно, и еще одним сюрпризом для меня стало то, что когда я пытаюсь говорить, то забываю, о чем говорю. Кончилось тем, что я была не в состоянии открыть входную дверь собственного дома, потому что ключ безудержно дрожал в моей руке. Происходило и еще кое-что, не связанное с дрожью. Сковородка выскользнула у меня из рук прямо в раковину как раз перед тем, как я собиралась готовить, будто кто-то внутри меня подавал неверные команды. Я не могла написать даже собственного имени при визите в банк, как ни старалась. Было невозможно правильно двигать рукой. «Давайте я напишу за вас», - предлагал мне кто-нибудь из сочувствующих. Я не могла выполнять даже простейших действий. Однажды я рухнула прямо на улице, и меня подобрал владелец ресторана, расположенного на углу. Он занес меня в помещение и дал мне прийти в себя. «Вы потеряли сознание», - сказал он, но я видела, что для обычного обморока он слишком сильно напуган. После нескольких подобных инцидентов я узнала, что теперь страдаю небольшими эпилептическими припадками. Еще один кошмар, быстрый, как удар молнии. «Ты травмируешь окружающих», - сказала мама. Естественно, так как я ничего не помнила, то я не могла знать о том, когда я травмирую людей. Жизнь наполнилась постоянным страхом, даже дома. «Эпилептические припадки не обязательно станут постоянными, - объяснил невропатолог, - возможно, они случаются только лишь при определенных условиях». Мне дали другую комбинацию таблеток. Припадки прекратились, но появилось кое-что другое. У меня стало двоиться в глазах. Я рассказала об этом невропатологу, который стал теперь моим вторым врачом, после врача, лечившего от СПИДа. «Ах, у вас двоится в глазах», - сказал он и опять изменил неврологическое лечение, в очередной раз сочетая его с лекарствами от СПИДа. «Наберись терпения, милая. Доктора стараются изо всех сил», - опять повторяла мама. Однажды изображение в глазах стало не только двойным, но еще и размытым. К Рождеству 2002-го мое состояние опять обострилось, и меня в состоянии комы привычно повезли в больницу. Опять я перепугала всех посреди ночи. «Мам, ты еще не жалеешь, что родила меня?» - спросила я, очнувшись и увидев ее рядом с собой. «Никогда, ты подарила мне величайшую радость, а теперь ты в одиночку ведешь такую борьбу! Что я могу для тебя сделать?» Сделать она не могла ничего. Опять в течение 3-4 недель никто не мог определить, какой микроб напал на меня. Я чувствовала, что ждать остается уже совсем недолго, я уже «уходила» и была счастлива. Я смотрела на себя, в памяти всплывали разные сцены из моей жизни, как будто просматривала фильм. Там я была яркой, улыбающейся, у меня была хорошая жизнь, до настоящего момента. Открыв глаза, я увидела маму совсем рядом. «Все прошло», - только и смогла я произнести и увидела, что она кивнула. Я хотела сказать: «Спасибо тебе», но никто не расслышал. Доктор Кордосис специально пригласил профессора неврологии из другой больницы. Он вошел, одетый в костюм, был выходной. «Ее состояние весьма критическое, и проблема в том, что она не сообщает нам о своих симптомах», - сказал он маме немного раньше. «Мы ничего не можем обещать», - сообщил новый невролог. Однажды доктора зашли ко мне, подозрительно улыбаясь. После повторных исследований им удалось поймать микроб, по-видимому, это был туберкулезный менингит. Это было худшее из всего, что могло со мной произойти, но, по крайней мере, они теперь знали, какой антибиотик мне назначить. И началась еще одна «агрессивная» терапия, и когда я начала восстанавливаться в больнице, то уже не имела ни малейшего понятия, где я нахожусь. Однажды утром я даже потребовала принести мне на веранду кофе и печенье. Но это совершенно выпало из моей памяти. Хотя я помнила, как мне этого хотелось, кофе с печеньем на веранде казалось одной из величайших радостей в жизни. Мой брат пришел в больницу, а я даже не узнала его. Разные люди заходили в мою комнату, а я их не замечала, как мне говорили позже. Ближе к концу этого периода госпитализации я встала с кровати и увидела себя в зеркале. Меня испугало то, что я увидела. Я больше не была самой собой. Я поседела, лицо, покрытое зловещей тенью, было бледным как у мертвеца. «Он вас «поедал» понемножку день ото дня, вот почему туберкулез еще называют чахоткой», - объяснил мне доктор. После этого я долго оставалась дома и никуда не выходила. Для меня было подвигом просто встать с кровати и дойти до кухни или ванной. Мама помогала мне принимать душ. Много дней она лежала рядом со мной и рассказывала мне истории, чтобы я не отчаивалась. И мало помалу я начала поправляться. Но мне пришлось изменить лечение СПИДа, потому что оно мешало лечению туберкулеза. Когда меня выписали из больницы, я должна была ежедневно принимать две, четыре и шесть таблеток - утром, днем и вечером - вместо ежедневных трех, шести и девяти таблеток основного лечения от СПИДа в течение трех месяцев. Я продолжала такой прием вплоть до сентября 2003-го, когда опять слегла. «Сколько таблеток в день вы принимаете?» - спросили меня. «Две, четыре и шесть», - ответила я. «Это неправильно, мы же велели через три месяца вернуться к схеме три, шесть и девять. Вы нарушаете процесс лечения, и мы не можем нести ответственность за результаты», - заявил мой врач, он был действительно рассержен. «Ее проблема в недостаточной дисциплинированности», - объяснял он маме, назначая ее руководителем правильного приема таблеток. Изменив схему приема таблеток на три, шесть и девять, я опять поправилась до приемлемого состояния. Я рискнула выйти из дома, и была очень довольна, что могу относительно легко передвигаться. Поэтому я опять стала посещать институт красоты для ухода за лицом и телом, электротерапии и тому подобного. В начале 2004-го я даже решила брать уроки латинских танцев - чтобы немножко скрасить жизнь. Мое сердце колотилось, я готова была все отдать за один час школьной вечеринки. Я, бывало, возвращалась домой без задержек, чтобы наслаждаться моим персональным триумфом чуточку дольше. Я всех обманула. В школе танцев обо мне ничего не знали, я была просто еще одним новичком, неуклюжим, но решительным. В школе были ученики даже хуже меня. Я опять стала появляться на работе в газете. Все меня поздравляли, как будто я восстала из мертвых, но мне не удалось долго продержаться на ногах. Теперь Никос Бакунакис уже говорил мне: «У меня для тебя есть интересная тема, как ты думаешь, сможешь сделать ее к понедельнику?» Это мне было нужно как глоток воздуха, я шла домой и изо всех сил старалась оправдать его ожидания. Тем не менее, хотя я и не так уж сильно убивалась, ожидая смерти, теперь, когда появилась серьезная возможность, что я до конца жизни останусь в таком неполноценном состоянии - «почти здорова», дома я рыдала, не переставая. Мне удалось найти себе уединенное местечко в квартире этажом выше над квартирой родителей, и там я могла выплакаться без помех. Глядя на незначительные несправедливости в новостях, я чувствовала, что меня это персонально затрагивает. А когда начали показывать пытки в Ираке, я была безутешна. Незаметно для окружающих мой мозг начала охватывать сумятица, и я стала постепенно терять память. Я во всем была неуверенна, и у меня часто бывали головокружения. Дома я еще могла скрыть это, без движения сидя на стуле до тех пор, пока не становилось лучше. Несколько раз я так делала и в школе танцев, но теперь я больше не могла туда ходить. Горизонт иногда исчезал передо мной. Даже ходить по улицам теперь было опасно. Это было невероятно. Чтобы перейти улицу Панепистимиу10, мне пришлось просить одну женщину дать мне руку. Спуск по ступеням на площади Синтагма был похож на прогулку по краю обрыва. Я со страхом останавливалась перед любой лестницей всякий раз, когда нужно было спуститься или подняться. Лестницы колыхались передо мной, исчезая в глубокой пропасти. После менингита у меня было мозговое расстройство, как объяснил мой врач, теперь вирус достиг мозга. Мое состояние ухудшилось до такой степени, что все стали опасаться рака мозга. «Вы не приходили ко мне, поэтому я не смог вас проинформировать», - жаловался доктор Кордосис маме. «Я не приходила, потому что знала, что вы хотите мне сказать, вы это и раньше говорили. Я не могу поверить, что у нее рак мозга, Я НЕ ХОЧУ верить в это». Затем в больнице в кабинете врача провели консультацию, на которой присутствовала и я. Мне предложили биопсию мозга, предполагая, что мы примем такое решение. Я даже не пыталась защищаться, но мама отреагировала бурно. Если заденут какой-нибудь важный нерв, что тогда? Ведь это была абсолютно новая процедура для нашей страны. Отсутствие опыта подобных процедур превращало это в весьма рискованное предприятие. Опять я была потрясена ее трогательными усилиями сохранить мне жизнь. Итак, мы решили ехать в Лондон, чтобы выслушать еще одно мнение. Доктор Кордосис согласился выполнить всю бумажную работу, необходимую для моей страховки, чтобы покрыть расходы. Он порекомендовал самую лучшую неврологическую клинику, проинформировал врачей о моем приезде, дав нам тем самым надежду на спасение. Мой визит в Лондон в 2004 году начинался, как мое возрождение, несмотря на тот факт, что он мог оказаться моим последним визитом куда бы то ни было. Я собрала всю оставшуюся храбрость и под руководством брата на три дня полностью отдалась встречам со специалистами больницы «Сент-Джордж» в Лондоне. Слава о нас появилась там раньше нас самих. Первый вопрос, который мне задали лондонские врачи, был: «Где ваша мама?» Мы засмеялись: «Она не очень хорошо говорит по-английски, поэтому не приехала», - сказала я, и мы перевели разговор на другую тему. Мой брат и другой греческий врач, Г. П., исполняли роль переводчиков, потому что я с трудом могла что-либо вспомнить. Д-р П. входил в команду д-ра К. и получал тогда свою вторую степень в Лондоне. Используя мою историю болезни и получаемую информацию, руководитель неврологической клиники д-р Р. Х., и профессор инфекционной патологии Г. Е. Г., каталогизировали мое медицинское прошлое с британской тщательностью. Например, о моей потере памяти они написали: «Медленно осознала, что амнезия существенно усилилась за последние два года. Не может вспомнить лица и имена, телефонные номера и дни рождения. Результаты теста IQ были хорошими, но демонстрирует определенную слабость при попытках вспомнить то, что видела пять минут назад. Помнит только две из десяти картинок, которые мы показывали ей ранее. Несмотря на то, что работает в одной из крупнейших газет в Афинах, где является книжным критиком, она больше не уверена в своей работе. Шесть месяцев тому назад офис газеты перевели в другое здание, но она все еще не может запомнить новый адрес и номер телефона, по словам ее брата. Наряду с потерей памяти, жалуется на некоторую тревожность, симптомы агорафобии, плохое настроение, но без приступов паники. Избегает социальных контактов, но все еще продолжает брать уроки латинских танцев. При необходимости писать обзоры книг работает по четыре-пять часов, но потом для восстановления сил ей необходимы один - два дня. Дрожание рук и некоторое затруднение движений». И дополнили текущую картину. «Речь ясная, хорошо говорит по-английски, выглядит слегка напряженной, тяжело дышит при каждой паузе». Я помню, как сидела один или два часа перед английским доктором. Я не могла много говорить, но прилагала все свои усилия. В моей истории болезни первые записи о поражении мозга были сделаны в 2002-м, а также сообщалось, что вплоть до 2004-го наблюдалось ухудшение. Что вызвало эту катастрофу? Врачи отмечали, что исследовалась возможность интоксикации из-за антиретровирусной терапии. По каким-то непонятным для меня причинам, таким как отсутствие опухоли в мозгу, которая бы давала такой результат, они допустили, что отравления не произошло и, так как не было обнаружено ни кисты, ни инфекции, они пришли к выводу, что, вероятно, имеет место классический случай повреждения мозга при ВИЧ. Мне пришлось повторить все анализы, которые уже делали, по меньшей мере, раз 15, потому что новое оборудование было куда более современным. От слишком рискованной биопсии мозга решено было отказаться, вместо этого было рекомендовано новое лекарство «Стокрин», которое, как говорили, будет сдерживать продвижение вируса в мозг. «Мы не волшебники и не можем творить чудеса. Ваше состояние необратимо, постарайтесь окрепнуть к Рождеству, если сможете», - диагноз, который опять обрушили на меня. Был ноябрь 2004-го, и вот чудо, когда я прекратила принимать «Криксиван» и переключилась на «Стокрин», моя нервная система начала восстанавливаться. «Впервые с тех пор, как ты заболела, мы празднуем Рождество как нормальные люди», - радостно заметил мой брат за рождественским столом. А в феврале 2005-го я опять появилась в школе танцев. На самом деле, лекарство «Стокрин», которое было менее токсичным, чем предыдущие препараты (оно не относилось ни к ингибиторам протеазы, ни к категории АЗТ), позволило мне восстановиться от их отравляющих эффектов, которые врачи, лечащие СПИД, приписывали «ВИЧ-инфекции». Единственным очевидным побочным эффектом было то, что у меня появились неправдоподобно живые сны, с яркими картинами ужаса, погони и смерти. Они были настолько реальны, что когда я просыпалась от испуга, мне требовалось некоторое время, чтобы осознать, что это был всего лишь сон. Это продолжалось несколько месяцев, но, по крайней мере, я чувствовала, что медленно заполняю провалы в памяти. В моем мозгу вновь появлялись картины из прошлого вместе с фактами, информацией и именами. Удивительно, как много вещей я могла вспомнить из прошлых, стертых периодов времени. Была ли я теперь вне опасности? Я не могла быть в этом уверена, оценивая свое новое состояние. Я опять могла водить машину, делать гимнастику, танцевать, совершать длительные прогулки. Но мое тело не полностью восстановило свою форму. Липодистрофия все еще оставалась в некоторых местах. Также моя голова часто становилась тяжелой, и отдыхать было трудно. Это было еще одним разочарованием для меня. В то Рождество неожиданно умер мой отец. И хотя у него было больное сердце, его убил рак, причем всего за один месяц после постановки диагноза. Мы так и не открыли ему правду о моем состоянии. Мог ли он об этом узнать? Это несчастье все изменило для нашей семьи. И мой брат предложил сделать что-то действительно необычное. «Как насчет создания веб-сайта, чтобы ты могла обратиться к другим?» Через два дня после похорон первые шаги были сделаны. Мы нашли идеального партнера - коллегу моего брата по имени Манос Вассилакис - и заключили соглашение. И к Новому Году стартовал мой сайт http://www.hivwave.gr/ То, что произошло потом, кажется совершенно невероятным, как будто мой отец с небес мог влиять на это.9Дидо Сотириу (1909 - 2004), греческая писательница и журналистка, автор романа «Прощание с Анатолией» (1962) 10Улица Панепистимиу: главная улица в центре АфинГлава 4. Апокалипсис: Как мне удалось выжить пн, 2009-08-31 13:34 - admin 1. Первая надежда 2. Затем возникли вопросы 3. Всего лишь принятое решение 4. Прощание с системой 5. Новая вселенная врачей 6. Моя старая история болезни1. Первая надеждаМое присутствие в Интернете в качестве ВИЧ-позитивного журналиста, задающего дерзкие вопросы, быстро принесло свои результаты, главным образом после того, как я обнаружила веб-сайт http://www.peaceandlove.ca/ и получила письмо от 45-летнего канадского веб-мастера Жиля Сент-Пьера. С его появлением в Афинах в моей жизни произошла большая перемена, это было 23 апреля 2006 года. Я вовсе не ожидала, что он спасет меня, но жизнь в новой реальности была похожа на сон. То, что мой новый друг уже написал для меня, было исключительным; вот, например, одна из его цитат: Я верю, что чем больше в мире любви, тем меньше насилия. И сейчас говорю не просто о любви к человечеству. Это чудесная, очень важная альтруистическая любовь, но она может так далеко зайти только потому, что бесстрастна (да и кто, черт побери, захочет ложиться в постель со всем человечеством?). Насилие страстно. И его может победить только такая же страстная, могучая сила, как романтическая эротическая любовь.11 Этот человек изучал биологию в университете и систематически         имел дело с гипотезами о СПИДе. По фотографиям и письмам он нашел меня очаровательной, и, наверное, он хотел просто утешить меня, когда в следующем письме написал, что хочет быть отцом моего ребенка - я не восприняла это всерьез. Но, похоже, что он с самого начала имел это в виду. «С тобой не происходит ничего плохого», - он пытался убедить меня, что вируса ВИЧ не существует. «Но либо нечто под названием ВИЧ, либо что-то другое инфицировало меня», - отвечала я. «Ничего и никогда тебя не инфицировало», - говорил он. «Но я была больна в течение десяти лет», - отвечала я. Тогда он попытался объяснить, что стресс, связанный с позитивными результатами теста на ВИЧ, подсознательно вызвал первый «приступ СПИДа», потому что я верила в это, а таблетки, которые я согласилась принимать, сделали все остальное. То есть, я каким-то образом сама стала причиной своей катастрофы. Когда он пришел к такому выводу, я почувствовала закипающую у меня внутри злость. «Другие люди рядом со мной испытывали еще больший стресс, однако, они не заболели», - настаивала я. Мне было довольно трудно поверить в то, что он говорил, но, судя по результатам, я бы сказала, что Жиль сыграл роль такого терапевта, какого у меня никогда раньше не было. Цель терапии состоит в том, чтобы помочь пациенту восстановить поврежденные части самого себя. Находясь в Канаде, Жиль провоцировал меня своими вопросами, а последовавший за этим его приезд в Грецию окончательно победил меня. Я чувствовала, что просто обязана ответить. Какое испытание! Он вытянул из меня все детали. Вместе мы выстроили связи, расширившие границы нашей свободы. Вскоре мы поженились и стали настоящими мужем и женой. Я удивлялась, как он может любить меня, ведь следы десятилетних страданий были все еще заметны, а побочные эффекты от лекарств присутствуют до сих пор, независимо от того, насколько хорошо я научилась справляться с ними. Но он научился обращаться со мной, говоря вскользь: «Не вижу ничего необычного, разве что, может быть, тебе недостает немножко жира вот здесь...» Это было так мило! Мало помалу я становилась более открытой, я полюбила его внимание. Он не переставал заботиться обо мне, как будто считая, что я все еще страдаю. Я начала смотреть на себя глазами Жиля. Я не чувствовала себя супругой, о которой можно мечтать, но надеялась на лучшее со временем. За что бы я ни принималась, силы быстро покидали меня, даже прием пищи был трудной работой. «Только бы не это», - говорила мама, когда готовила самую лучшую еду для нас. Проблема была не столько в еде, сколько в моей спине. Она не могла долго удерживать меня, когда я сидела за столом. Мне хотелось либо пошевелиться, либо лечь, как раньше. Часто я не могла спать по ночам, было невозможно найти удобное положение для ног, потому что они болели в суставах. И я ждала рассвета, чтобы вскочить с постели. Возможно, поэтому я казалась вялой весь день. Всегда присутствовала возможность того, что мое состояние может ухудшиться в любой момент. Похоже, что разные лекарства против СПИДа повлияли на разные части моего тела. Как только я меняла терапию, симптомы, вызванные предыдущим лечением, исчезали, но вскоре в других местах появлялись новые. А между этими враждебными проявлениями наблюдался некоторый период затишья. Каждой терапии требовалось время, чтобы полностью продемонстрировать свое отрицательное воздействие. И может быть, я как раз находилась в одном из этих промежуточных периодов. Я не хотела даже думать об этом, потому что Жиль не жаловался. Хотя, время от времени он говорил: «Почему ты не читаешь книги, которые я привез?» Я изо всех сил попыталась это сделать. Он привез целый чемодан книг, которые были полны правдивых свидетельств, и я не знала, с чего мне начать, и какие следует сделать выводы.2. Затем возникли вопросыОднажды я вытащила книгу со специальной полки книжного шкафа Жиля. Книга называлась «Изобретение вируса СПИДа», ее написал Питер Дюсберг, и в ней было предисловие лауреата Нобелевской премии Кэри Муллиса. Вот что я прочитала12: Несмотря на всю шумиху и срывы, спровоцированные Галло, охота за вирусом была в моде, и он упорно продолжал преследовать ретровирусы в течение нескольких лет. В 1980-м он наконец сообщил об обнаружении первого ретровируса человека. Вирус был выделен из человеческих лейкозных клеток, долгое время выращиваемых в лаборатории, где иммунная система не взаимодействовала с вирусом и не подавляла его. Команде Галло даже приходилось несколько раз подвергать клетки ударному воздействию сильнодействующих химикатов, чтобы выманить крепко спящий вирус из латентного состояния. Во второй партии лейкозных клеток никакого вируса обнаружено не было, но Галло это не смутило и он дал новому вирусу название с явной пропагандистской целью - вирус человеческого Т-клеточного лейкоза, или HTLV... Исследователи HTLV могли менять и другие правила. Приняв за истину, что вирус распространяется между взрослыми, ученые рассчитали пятилетний «инкубационный период» между инфицированием и развитием лейкемии. Вскоре это число уточнили до десяти лет, а потом и тридцати, потому что обнаруживали растущее число здоровых носителей вируса HTLV. Однажды они решили, что вирус передается при сексуальных контактах, хотя лейкемия разражалась примерно в шестьдесят лет, тогда из шестидесяти вычли двадцать, чтобы получить сорокалетний инкубационный период. Затем, поняв, что вирус фактически передается ребенку от матери во время родов, инкубационный период официально продлили от сорока до пятидесяти пяти лет. Когда я осознала, что все это значит, у меня по коже забегали мурашки, я не осмеливалась поверить в то, что это могло быть ошибочно, потому что мой опыт был вполне реален. Тем не менее, я много знала о докторе Дюсберге, который номинировался на получение Нобелевской премии за свою революционную работу, посвященную борьбе с раком, и много раз награждался за исследовательскую деятельность в Калифорнийском университете в Беркли. Его стали сторониться и злословить, когда он, подобно Галилею ХХ-го столетия, осмелился возражать против гипотез о ВИЧ/СПИД в 1987 году. Практически он единственный проявил ко мне интерес, когда я стала связываться с другими «диссидентами» по всему миру. Да, прославленный доктор Питер Дюсберг сделал еще один вклад в мое освобождение, задав два простых вопроса. Первый он прислал мне электронной почтой 15 декабря 2006-го: «Мария, вы принимаете лекарства против СПИДа?» Я обстоятельно отвела: Доктор Дюсберг, Ваше сообщение меня чрезвычайно взволновало! Наверно, я принимала все возможные виды лекарств против СПИДа. В 1985-м мне впервые поставили диагноз ВИЧ-позитивна. Я никому об этом не сказала и не принимала никаких лекарств. В 1995-м мне во второй раз поставили диагноз ВИЧ-позитивна после перенесенной пневмонии, и направили в соответствующую больницу. Я принимала «Септра» и АЗТ, что закончилось анемией и заражением цитомегаловирусом. В 1996-м я принимала «Норвир» и другие лекарства, что привело к вирусному менингиту и туберкулезному менингиту. 2000 год: прием «Криксивана» и других лекарств закончился кратким эпилептическим кризисом и энцефалопатией. 2004 год: «Стокрин», можно сказать, что я заново родилась и начала новую жизнь вместе с сайтом http://www.hivwave.gr/. Теперь я пишу сразу две книги. Недавно я вышла замуж за ВИЧ-отрицательного Жиля Сент-Пьяра, веб-мастера сайта http://www.peaceandlove.ca/, который считает, что мне следует прекратить принимать лекарства. Врачи вместе с моей мамой и братом умоляют меня продолжать, иначе это будет явным самоубийством. Я просто в тупике. Вы можете оказать мне неоценимую помощь своим советом. Желаю Вам всего наилучшего. Он ответил: Дорогая Мария. Спасибо за Ваш ответ. Теперь у меня к Вам второй вопрос: какой болезнью, связанной со СПИДом, Вы страдаете в настоящий момент? Если судить по фотографиям с Вашего сайта, Вы мне кажетесь очень здоровой. Искренне Ваш, Питер Д. Может, он подразумевал, что я смогу избавиться от таблеток? Я не знала, что ответить, мне нужно было время, чтобы переварить все это, чтобы убедить семью, но я не могла заставлять такого ученого ждать моего решения. Кроме того, если Жилю не удалось, то уж никто не сможет этого сделать. Поэтому я с неохотой прервала переписку. В последствии, я внимательно прочитала некоторые из книг, которые привез Жиль, и опять была разочарована. Если я жила с этой болезнью, как же авторы могут заявлять, что ее не существует? Мой возлюбленный также привез с собой документальный фильм 2004 года под названием «Другая сторона СПИДа», содержащий множество свидетельств ВИЧ-позитивных людей, и предложил посмотреть его вместе со мной. Но, включив видео, я прервала просмотр на середине: «Я все это знаю, я прошла через это, мне не нужно смотреть на это еще раз». В июне мы поехали в Канаду, чтобы провести там медовый месяц. Именно там Жиль показал документальный фильм своей сестре и зятю. Они пригласили меня в свою комнату присоединиться к просмотру. Я досмотрела фильм до конца, не проронив ни слова. Я видела ВИЧ-позитивных людей, принимавших лекарства от СПИДа, и бывших в таком же состоянии, как и я, в то время, как те, кто не принимал лекарств, оставались здоровыми. Я смотрела, как Кэри Муллис говорит: Я хочу сказать, что произошла очень странная вещь. В самом деле, именно это. Таких прецедентов раньше в медицине не было. Быть может, за исключением случаев, когда вы думаете, что одержимы дьяволом, не так ли? Видите ли, если вы одержимы дьяволом, то все, что с вами происходит, и все, что вы делаете - должно быть связано с ним, правильно? Вы и не замечаете, что какой-то новый организм является причиной всех проблем. Я удовлетворенно усмехнулась, но этого было не достаточно. Возможно ли теперь вернуться к первому шагу? Со смешанным чувством эйфории и ярости я писала в Канаде свою вторую книгу «Игра любви во времена СПИДа», чтобы определить новое неожиданное состояние здоровья. Я закончила ее выводом, что: «я не могу прекратить лечение, которое принимаю последние десять лет, так как велик риск еще одного шока для моего организма». И все же, глубоко внутри, я надеялась, что смогу передумать. Вернувшись в Афины, я прочитала книгу главной героини документального фильма, Кристины Маггиор (Christine Maggiore), под названием «Что если все, что вы думали, что знаете о СПИДе, было неправдой?»13. В конце концов, там я нашла определение тому, что случилось со мной: Вы можете себе представить, что вам сообщают фатальный диагноз, но не говорят, что он основан на недоказанной идее и ненадежном тесте? Вам велят принимать сильнодействующие, экспериментальные лекарства, и не говорят, что эти лекарства ухудшают здоровье, разрушают жизненно важные функции, и что эти лекарства были одобрены для применения без соответствующих испытаний? Вам сообщают, что у вас есть, или подозревается, смертельная болезнь, но не говорят, что та же болезнь не считается смертельной, когда это происходит с «нормальными» людьми? Теперь эйфория, смешанная с гневом, уже не покидала меня. И хуже того, я не знала, кого в этом винить, как объяснить, что же произошло. Маггиор в 1996-м уже описала ошибку всей моей жизни - вскоре после книги Дюсберга, а я пропустила эти важные новости, хотя предполагала, что нахожусь в центре информационного мира (журналист книжного раздела самой большой газеты Греции)? «Она обнаружила, что является «ВИЧ-позитивной» в 1992-м, но отреагировала быстрее, чем ты, потому что она жила в Лос-Анджелесе, практически рядом со многими другими диссидентами США», - пытался утешить меня Жиль. Все эти годы я воображала, что подозрительные ученые, что-то создали, но это держится в секрете, и всегда будет держаться, потому что в мировой прессе, как казалось, никто не мог этого раскрыть. Жиль и тут меня просветил: они не держали свое создание в секрете, а, скорее, рекламировали его, «всех тестировали». Фактически единственное, что, начиная с 1984-го, получило всеобщее распространение, так это тест на антитела к ВИЧ вместе с верой в существование смертельного вируса под названием «ВИЧ», который передается через сексуальные контакты и т.д. И этот миф был подкреплен ужасающими репортажами о СПИДе в Африке. Даже сегодня стимулируется распространение отвлекающих идей о том, что якобы правительственные агенты стоят за созданием вируса, направленного на уничтожение афроамериканцев и гомосексуалистов в Западном мире. В любом случае, на горизонте не появлялось никакой новой болезни, а только лишь новые названия. И свежие новости, свежие новости, свежие новости. Я думаю, что вполне мог быть создан новый тест, чтобы обречь на смерть всех тех, кого Западный мир причислял к группе высокого риска, а так же их интимных партнеров, потому что никто не знает, что на самом деле регистрирует этот тест, и как он производится. «Он просто регистрирует антитела, у любого человека могут оказаться позитивные результаты», - протестовал Жиль. «Но, опять же таки, как он мог оказаться негативным, а я позитивной?» Над этим вопросом мы могли спорить без конца. И в конце я всегда приходила к одному и тому же выводу: может быть, настало время прекратить принимать лекарства, которые я принимала так много лет? Я начала обсуждать эту тему дома, но убедить мою семью была задача не из легких. Я не имела права причинять им боль еще раз. Они консультировались с лучшими врачами много лет, сражаясь за мою жизнь, проводили бесконечные ночи в больнице, практически потеряв всякую надежду, и вот, наконец, они видят меня замужем за замечательным человеком. Я опять счастлива и улыбаюсь. Зачем же отталкивать это? Я тоже не чувствовала уверенности. Сама мысль возврата в палату интенсивной терапии только для того, чтобы опять выяснять, чем я заразилась на этот раз, приводила меня в отчаяние. Если можно так сказать, я хотела пользоваться настоящим счастьем, даже если придется умереть на следующий же день. Кроме того, Жиль должен был ответить на тот же настойчивый вопрос, если он хотел убедить меня. Почему же в 1995-м я оказалась на последней стадии СПИДа? Почему у меня была затянувшаяся лихорадка, которая никак не отступала? С самого начала он говорил, что это было вызвано стрессом, но я все еще не могла понять, как стресс связан с началом пневмонии. На этот раз мой дорогой человек нашел короткий и ясный ответ среди множества электронных писем, которые мы получали со всего мира. Майкл Гейгер, член организации «HEAL» (Здоровье, Образование, СПИД, Взаимосвязь) дал косвенный ответ как раз на этот вопрос: Выполните поиск Google по ключевым словам «стресс» и «вилочковая железа». Вы обнаружите, что тимус (вилочковая железа) - это то место, где рождаются ваши CD4 Т-клетки, вы увидите, что это центр вашей иммунной системы, и вы также увидите, что стресс вызывает ее отключение меньше, чем за 24 часа. Стресс отключает иммунную систему. Это может быть химический стресс, эмоциональный стресс, психический стресс, включая стресс от недостатка питания или отравленной питьевой воды, или экстремального и резкого страха, и панический стресс, вызванный диагностированием ВИЧ или СПИДа. Стресс отключает тимус. Стресс вызывает СПИД. В каждом случае СПИДа вы найдете очевидные и неочевидные сильные стресс-факторы. Некоторые из них находятся даже на подсознательном уровне. Стресс = СПИД, а не еда, не кислота и ни что-либо другое. И так по кругу. Вот мой собственный взгляд на СПИД, хотя вы можете верить, во что хотите. «Так и есть! Эмоциональный, подсознательный стресс не мог быть определен ни на одном обследовании, которые делали в Медицинском Центре», - сказал Жиль. «Вот почему получали негативные результаты всех тестов, сделанных до теста на «ВИЧ». Мы также слышали, как доктор Вэл Тернер из «Перт Групп», Австралия, в коротком видеофильме объяснял, что эмоции, вызываемые сообщениями о смертном приговоре, с пугающей скоростью истощают иммунную систему. Оглядываясь назад, теперь я бы сказала, что это скрытый стресс толкнул меня на болезненную тропу СПИДа, опустошающий психологический стресс, вызванный сообщением о моей ВИЧ-позитивности, - хотя сама я в этом никогда не признавалась, даже самой себе. Я говорила: «Не давай этому победить себя», - но не могла остановить подсознательное столкновение с безнадежностью. «Когда перестаешь надеяться, начинаешь умирать», - сказал Жиль. Таким образом, это объясняет мое ухудшавшееся здоровье в годы, предшествовавшие началу моего бессмысленного, но токсичного лечения СПИДа. Медицинские эксперты должны были это знать, если бы на самом деле существовал свободный поток информации. «Многочисленные эксперименты, проводившиеся в течение нескольких десятилетий, показали, что сильный хронический психологический стресс может вызывать симптомы, очень схожие с теми, которые мы сегодня наблюдаем при СПИДе - особенно падение количества клеток CD4 и развитие таких болезней как пневмония, туберкулез, истощение, приобретённое слабоумие», - вот что, в конце концов, я нашла в книге доктора Этьена де Харве и Жан-Клода Руссо «10 самых больших обманов, связанных со СПИДом» (2005). Подозрения и страха, что вы можете быть «инфицированы», потому что верите в гипотезу ВИЧ-СПИД, может быть достаточно, чтобы «поставить на вас крест», даже если вы и не проходили тест. Открытия Жиля меня очень встревожили. В первый раз за время этого путешествия я содрогалась от одних только мыслей. 3. Всего лишь принятое решениеБыло начало 2007 года. Во время одного из наших последних визитов на прием к доктору Т. К. мы с моим дорогим мужем спросили, сможем ли мы иметь детей. В прошлом я задавала этого вопрос, когда еще была с Марио, и ответ был «Да», может быть, потому что тогда врач надеялся на лучший результат моего лечения. Но шанса нам тогда не представилось, т.к. вскоре на меня обрушился менингит. Теперь же я преодолела все препятствия, была жизнерадостной, и чувствовала новую уверенность в себе, когда шла к доктору. И хотя до прекращения приема таблеток Жиль исключал рождение ребенка, мне хотелось узнать мнение врача. «С ребенком все будет в порядке, - ответил он, - но он останется без матери». Простите? Без матери? До того момента мы были уверены, что с новым лекарством я буду жить счастливо. Этот врач всегда был немногословен, а сейчас он фактически делал мне величайший подарок - он подтвердил то, что говорили мне далекие от медицины люди о рисках, связанных с лекарствами. Но нужно ли было говорить это так прямо? С 1995-го он никогда не был таким резким. Когда мы шли по проспекту Василиссис Софиас, мой дорогой обнял меня двумя руками, поднял, как маленького ребенка, и с любовью поцеловал. Я чувствовала себя так, будто спаслась с тонущего корабля. Мы пересекли проспект, вышли на площадь Мавили и сели напротив фонтана, который вдруг затрепетал с тихим звуком «фрррр». До нашего появления он молчал, а теперь его струи вдруг начали танцевать. Мир вокруг нас изменился, казалось, что нашей встречи с доктором никогда и не было. Мы смотрели на детей, которые с недоумением следили за фонтаном, на матерей, которые присматривали за ними, на пожилых женщин, прихлебывающих кофе в сторонке, на прогуливающиеся парочки, и на гордого мужа, сопровождающего свою беременную жену. Откуда они все взялись? Неужели до сих пор мы были слепы? Мы обменялись взглядами и стали размышлять, когда же и мы присоединимся к этой компании. В такси по дороге домой мне в голову пришла мысль, как мне все-таки убедить маму предпринять еще одно путешествие в неведомое. «Мария, вам лучше прекратить принимать лекарства от СПИДа. Я буду присылать вам каждую неделю мои публикации, из которых вы узнаете, почему я это рекомендую», - вспомнила я серию писем от моего нового союзника, д-ра Эндрю Маниотиса из Чикаго. Я жадно прочитывала все его письма и ждала новых, как зачарованная, не в состоянии делать ничего другого. Этот новый друг был американцем греческого происхождения, его родственники когда-то жили в Мани14 на Пелопоннесе. Он был директором лаборатории клеточной биологии и онтогенетики рака при Иллинойском университете штата Чикаго, и преподавателем в одном из крупнейших медицинских институтов в США. Он был явно на моей стороне. Он даже дал мне свой номер телефона в Чикаго. Возможно, теперь мне удастся найти лучший подход, чем к доктору Дюсбергу. Я выбрала подходящее время, когда по другую сторону Атлантики стояло утро, механически сняла трубку и набрала номер кабинета Маниотиса. Я была уверена, что это он ответил на звонок. «Здраствуйте, я - Мария Папагианниду из Афин, из Греции...» Он был рад моему звонку и спросил, могу ли я уделить время обсуждению некоторых деталей. Его слова были, как обычно, очень информативными и сугубо научными. «Моя мама никогда на это не согласится», - призналась я в конце концов. «А вы не говорите ей об этом», - по-приятельски посоветовал он. Но все же, в его голосе слышалась тревога: «Вы в опасности!» Теперь меня больше ничто не могло удержать, и я прямо пошла к маме. Я рассказала ей не только о телефонном разговоре с доктором Маниотисом, но и о недавних консультациях с нашим врачом. «Это же непозволительно», - сказала она. Я ответила: «Это значит, что я прекращаю принимать лекарства от СПИДа». Молчание. Я взяла две бутылочки с таблетками и выбросила их в мусорное ведро. «Не выбрасывай их, ведь ты можешь передумать», - закричала мама, она всегда старалась быть благоразумной. «Ни за что», - твердо ответила я. Любопытно, но больше никаких реакций не было, только удивление. Все - бутылочки с лекарствами канули в историю. Больше я никогда не буду выполнять требования предписаний. Нам нужно было подтверждение квалифицированного ученого-медика, и теперь оно у нас было. Это было больше, чем просто дар от доктора Маниотиса. «Ты знаешь, что я всегда буду рядом с тобой, какое бы решение ты ни приняла», - вскоре сказала мама. Жилю нечего было добавить, он просто радовался, глядя на нашу реакцию. Я была тронута. Моя великолепная двуязычная веб-страница завоевала мне международное признание, благодаря вмешательству канадца Жиля в афинские дела, и он терпеливо ждал меня, не взирая на странности моего поведения. Даже сейчас, после принятия мною решения, он проявлял понимание того, что происходило у меня внутри, ведь просто взять и выбросить лекарства, было достаточно трудно. Я знала, что они стоили греческому народу не дешево. Я как-то встречала информацию, что каждый пациент с диагнозом СПИД обходится правительству в 1 000 000 драхм (2941 евро) в месяц, что составляет 35294 евро в год. Вот такое неэффективное пожертвование делает для нас нация. Скорее, самих греческих налогоплательщиков приносят в жертву. Естественно мой дорогой муж не мог знать, что в течение многих лет я лихорадочно охотилась за таблетками, чтобы иметь достаточный запас, потому что иногда они «заканчивались» на больничных складах, и тогда пациенты должны были метаться из города в город в поисках лекарства. Запасы были ограничены. И теперь я их теряю. Где мои лекарства? Если в моей программе произойдет сбой, я отправлюсь обратно в больницу. Только куда я теперь попаду? В Сингроу15. Кого мне там спросить? Мне придется мчаться туда на машине, чтобы успеть до закрытия склада. А есть ли у них дополнительный запас для меня? Но все равно чувство облегчения переполняло меня. Так много сделано ошибок, одна за другой? Я расскажу об этом Жилю. Каждый раз, расказывая о случившемся, я чувствовала, что освобождаюсь от этого. Медленно я вновь начала обретать уверенность в себе. Удивительно, но теперь все происходило само собой. Я прекратила принимать таблетки в день Святого Георгия, и в этот день мы шли в гости к лучшему в мире человеку, Георгию Папаиоану, мужу Вили, на праздник. Там никто не знал о моем решении. В конце вечера Георгий потащил меня танцевать диско, я хотела отказаться, но не смогла. С каждым поворотом мне казалось, что я сейчас упаду. Скорее всего, этого происходило потому, что я об этом думала, а не потому, что это в самом деле могло случиться. Но я не упала и написала об этом вечере доктору Маниотису, который ответил: «Слабость в ногах - это симптом, который многие медики считают первым проявлением периферической невропатии, вызванной употреблением лекарств. Тот факт, что вы до сих пор можете ходить, это уже своего рода чудо, но если вы можете танцевать всю ночь напролет, значит, вы точно поправитесь. Я в этом уверен. На самом деле танцы в стиле диско поздно ночью, да еще после нескольких бокалов вина, растворяющего жир в вашем теле, это как раз и есть то, что доктор прописал, в качестве одной из форм детоксикации и обретения психического равновесия. Танцуйте до пота, танцуйте, сколько сможете, и делайте еще множество других вещей. Я так рад, что вы уверенно идете на поправку, и после того, как я узнал некоторые детали, у меня нет больше сомнений - с вами будет все в порядке». Подумать только: танцевать диско каждый вечер! Может быть, он имел в виду занятия в спортзале, но этот пункт годами присутствовал в моей программе. Когда я читала новые послания от уважаемого доктора Маниотиса, я каждый раз смеялась. На следующий день не произошло ничего особенного, только внутри, в желудке и в голове, я ощущала приятную пустоту. Я чувствовала легкость. Вдруг я поняла, как долго я была в напряжении. А вдруг я, все-таки, не смогу хорошо работать? Только время даст ответ. Нужно быть осторожной, и скрывать свое новое состояние, потому что существовала угроза, что среди моих близких начнется паника. Опять повторился тот же сценарий, что и со СПИДом, опять мне нужно следить за тем, кому и что я сказала. Я сообщила об этом нескольким своим друзьям в телефонном разговоре, и они просто оцепенели. «Зачем ты это сделала? С новыми таблетками ты чувствовала себя хорошо...» Всем известно, что война против СПИДа поглотила больше денег и человеческих усилий, чем путешествие на Луну. Может быть я лучше со всем справлюсь сама? «Я беспокоюсь за тебя...» - говорили многие мои друзья. Я вспомнила слова из документального фильма «СПИД: Факт или выдумка?»: «ВИЧ-позитивные люди просто становятся жертвами общества, которое убивает их своими предрассудками даже раньше, чем это сделают побочные эффекты от лекарств». Мне следовало бы расстаться с некоторыми людьми, как и с лекарствами, немного раньше. Конечно же, времени все всем объяснять не было, потому что мы хотели как можно больше ускорить процесс. Меня одолевало нетерпение. На следующий день я только решила ехать на работу не на скуттере, ведь прекратить такое тяжелое лечение - это немалый подвиг. Я неуверенно шла на работу, мне казалось, что на лбу у меня красуется табличка с надписью «Я бросила лечение». Но никто ничего не заметил. На следующий день я уже опять осторожно ездила на скутере. Я проехалась туда и обратно, и все было отлично. Скоро я смогу сообщить об этом Энди - так доктор Маниотис подписал свое последнее письмо. Я выждала некоторое время, и отослала ему новости только спустя десять дней. Пользуясь возможностью, я спрашивала, смогу ли я теперь иметь детей, ведь я больше не принимаю лекарства. Пересказываю своими словами его ответ, который я получила 14 марта: «Не упустите эту возможность!» На самом деле он написал следующее: Дорогая Мария, Я не вижу причин, по которым вы не могли бы завести ребенка. Но вам следует подождать, чтобы быть уверенной, что все лекарства вышли из организма. Вы же не хотите подвергать своего сына или дочь их действию! Ведь они должны стать новым премьер-министром Греции, следующей Марией Калласс, или, по меньшей мере, будущей олимпийской надеждой (а возможно, в один прекрасный день они станут противными учеными). Только смотрите, чтобы они не стали врачами! На всех лекарствах, которые вы принимали, есть предупреждение, что во время их приема беременность противопоказана. Но со временем, весь этот яд будет удален из жировых отложений и других накопителей токсинов (костей, нервной системы, и особенно из волосяных фолликулов и волос). Я кое-что знаю о том, что принято называть «очищением» тела от токсинов. Вы можете ускорить этот процесс, принимая паровые ванны или джакузи, есть и множество других процедур для детоксикации, которые вы можете попробовать, чтобы удалить все токсины из своего тела. На самом деле, если бы я был на вашем месте, я бы сделал это, даже если бы не хотел иметь ребенка, просто ради собственного здоровья. Мне 49 и у меня трое прекрасных детей, двое из них уже почти самостоятельные. Пожалуйста, позвольте дать вам и Жилю один совет. Прежде, чем вы решите заводить ребенка, я бы настоятельно рекомендовал вам хорошенько порадоваться жизни вдвоем, как влюбленной паре, которой удалось спастись из нацистского лагеря смерти - лагеря смерти СПИДа. Дайте себе время насладиться влюбленностью и вновь жить, как нормальные люди, не больные, не заклейменные, как это, наверное, было при первой вашей встрече. Ко


Возврат к списку


#WORK_AREA#